Category: россия

Category was added automatically. Read all entries about "россия".

Ладога



Ура! Опубликована книга «Ладога». Это лирические и философские заметки матроса о путешествии по Ладоге, написанные под руководством Капитана и Боцмана. Детям до 16-ти лет читать не рекомендуется. Вот оглавление:

КАК ВСЕ НАЧИНАЛОСЬ
ПУТЬ К ЯХТЕ
ГЛОРИЯ
АМЕРИКАНСКИЙ ШПИОН
О КРАСОТЕ. ПЕРВОЕ ФИЛОСОФСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ
ПЕРВАЯ ШХЕРА
ЧУДЕСА ПОСЛЕ ЧАЯ
О РОМАНТИКЕ. ВТОРОЕ ФИЛОСОФСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ
В КОЧЕРГЕ
НА ВОДЕ
НЕМНОГО ЦИВИЛИЗАЦИИ
В ШХЕРАХ
КАПИТАН И КОМАНДА. ТРЕТЬЕ ФИЛОСОФСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ
О ПОГОДЕ И ЛЕНИ
ВАЛААМ
СРАВНЕНИЕ
ИДЕМ НА СЕВЕР
НА ПУТСААРИ
ХУДОЖНИКИ. ЧЕТВЕРТОЕ ФИЛОСОФСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ
ОСТРОВА
БУХТА ПОГИБШЕГО КОРАБЛЯ
ОДИН НА ОДИН С МОРЕМ
ПРИЧАЛИЛИ!
ПОСЛЕДНЕЕ ФИЛОСОФСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ
МОСКВА. ПРИЛОЖЕНИЕ №1
ДРУГИЕ КНИГИ ВЛАДИМИРА ДАРАГАНА. ПРИЛОЖЕНИЕ №2

Кому интересно: сейчас книгу можно приобрести в издательстве. Там нет наценок магазинов и там самые низкие цены. Вот ссылка на сайт книги

https://ridero.ru/books/ladoga/

Книга скоро появится в магазинах Ozon, Litres, Amazon, Bookmate и других. Я сообщу и об этой приятной новости.
Buy for 50 tokens
Buy promo for minimal price.

Отрывок




Он лелеял свое прошлое, делил его на кусочки и раскладывал по шкатулкам. Шкатулок накопилось много, все они имели названия. Среди них были любимые – например, Селигер, вторая неделя июня 2003 года. На Селигере он провел две недели, но любимой была вторая, когда он встретил Инну. Неделя бесконечных разговоров и чувство, что он встретил самого себя. Только не усталого, не разочарованного, не потерявшего смысл существования, а молодого, полного планов, с убежденностью, что все сбудется.

Тогда каждый вечер он смотрел на себя в зеркало, и то, что он видел, нравилось все больше и больше. Разгладились морщины на лбу, на щеках подтянулась кожа, потемнели волосы и заблестели глаза. Возможно, Инна была готова к любым отношениям, но ему не хотелось ее трогать. Казалось, что постель разрушит волшебство их бесед, превратит их встречу в пошлый роман. «Потом, не сегодня», – говорил он сам себе, и они шли гулять по сосновому лесу. Он лишь иногда касался ее руки, удостовериться, что она не сон, не воплотившаяся в призрак мечта. От Инны пахло яблоками и свежескошенной травой. Возможно так пахли ее духи, но он не спрашивал – это было неважно. Важными были только ее глаза – темные, глубокие, подтверждающие, что каждое сказанное слово искренное и обдуманное.

Через неделю Инна исчезла. Телефон отвечал, что абонент недоступен, ее стул в столовой пустовал, соседи по столу ничего не могли сказать. «Может дома у нее что случилось, – предположила дама со сложной прической и ярко накрашенными губами. – Вечером она какая-то молчаливая была».

Сначала он огорчился, но потом убедил себя, что это даже к лучшему. Они не успели устать друг от друга, и в шкатулку воспоминаний легла чудесная неделя без единой вычеркнутой минуты.

Пока хватит



– Ты бы угомонился с постами о Ладоге. Это неинтересно для тех, кто далек от парусного спорта. Не повторяй ошибок. Сам же описал в книге «Однажды» свое возвращение с Ингури. Тем более все посты сырые, слишком эмоциональные, неотредактированные. Пиши спокойно повесть, кому интересно потом почитают.
– А как же рассказ о Валааме? Старпом такие ужасы рассказал. И о Никольском ските…
– Вспомни Ингури.
– Да, я помню, какой был шок после Ингури. Вот что я написал:

«Никому не интересно, что было с нами на Ингури – рубли, квадратные метры и размеры лифчиков интереснее. Мрачная Ингури с ее дождями и туманными горами никого не волновала.
На дне рождения у знакомой все обсуждают парня, который купил любовнице духи за 70 рублей – вот это интересно всем.
– Володь, а ты смог бы купить мне такие духи, если бы я была твоей любовницей?
– Конечно, купил бы с первой стипендии.
– Да?.. А почему?
– Чтобы ты больше не приставала ко мне с этими духами.
– Чудовище! Весь романтический настрой испортил.
Я сижу в углу комнаты и смотрю на танцующие пары.
– Ой, смотрите! Они не танцуют, а стоят. И он ее попу гладит!
Про попу мне тоже не интересно. Я допиваю чай, прощаюсь и ухожу».

Ладога – 6 (отрывки из повести)




Третье философское отступление
На первых курсах института было все равно с кем идти в поход. Главное – куда. Потом все изменилось. Я мог пойти в пятый раз на исхоженные мстинсткие пороги, если была хорошая компания. И отказаться от похода на плотах по алтайской Бие, узнав состав команды.

На небольшой яхте выбор экипажа – один из главнейших залогов успеха похода. Там поневоле надо становиться настоящим мужчиной. Нет, не тем, кто сто раз выжимает двухпудовку и умеет стрелять от бедра. Надо
– не ныть;
– не разделять работу на черную и белую;
– молча делать, что необходимо;
– не балоболить попусту;
– поддерживать тех, кто устал;
– не слоняться без дела;
– понимать, что капитан самый опытный, доверять ему;
– скрывать свою усталость и плохое настроение;
– помнить, что после шторма обязательно выглянет солнце:
– не бояться, а делать, что положено.

Капитан рассказывает:
– Знакомый шел на яхте через Атлантику. Все было хорошо, пока все было хорошо. Но начался шторм. Волны перекатываются через палубу, яхту мотает, мачта скрипит. Положение серьезное, но все под контролем. Капитан держит курс, а команда начинает психовать. Кричат, что утонут, просят подать сигнал SOS. Капитан мягкий, матом не ругается, пытается всех успокоить. Его не слушают, связывают и нажимают кнопку SOS. Подходит английский военный корабль. Всех поднимают на борт, но бесхозное судно не должно плавать в океане – такие морские правила. Английский капитан отдает команду расстрелять и утопить яхту.

Это так, к вопросу о важности подбора экипажа. «Глории» повезло. Ей управляли мужчины, выполнявшие все пункты негласного морского устава. Притерлись почти мгновенно. Капитан поглядывал на команду и ворчал скорее по привычке, чтобы мы не дремали. Его задача не только дойти до нужной точки на карте, но и сохранить правильный настрой на судне. Дождь? Нет проблем. Это бесплатный душ. Капитан весь в мыле стоит на корме и кричит, что яхтсмены дикий народ и это замечательно, так и должно быть. Непогода сутки не выпускает нас из шхеры – тоже не проблема. «Профессор, холера тебя дери! Не пора ли нам послушать про ДНК и узнать последние новости с Марса?» Четырнадцать вечеров, четырнадцать лекций. Обо всем. Начиная с сотворения мира и истории религий и кончая практикой цветной фотографии. Боцман, который сначала настороженно относился к непонятному американцу, начал оттаивать. Из американца я превратился в профессора, потом стал Владимиром Александровичем на ты, потом он перешел на вы.
– Ты что, охренел? – возмущаюсь я, услышав «Владимир Александрович, пойдемте мыть посуду». – Ты хочешь стать вторым человеком на планете, который ко мне обращается на вы? Бывшей дипломнице я еще могу это простить, но тебе…
– Дык это от уважения, – запинается боцман. – Ладно, хрен с тобой. Тащи грязные тарелки на корму.

Ладога – 5 (отрывки из повести)



Второе философское отступление
Романтика — мечтательное умонастроение, проникнутое идеализацией действительности (из сети).

Школьная романтика представлялась мне вечерней прогулкой по берегу реки с красивой девушкой. Такая романтика быстро прошла, когда приелся восторг первых прикосновений. Нужно было о чем-то разговаривать. Мечты еще не сформировались, книги мы читали разные, учителям перемыли кости в первые пятнадцать минут, и остаток прогулки приходилось слушать сплетни о подругах и их тайных вздыхателях. Если девушка была строгих правил, то на третьей встрече делать было совершенно нечего.

Через несколько лет встречи с девушками стали более интересными, но романтическими их можно было назвать с большой натяжкой. По радио крутили песни о романтике дальних дорог, туманов и бескрайних просторов. Это было уже чисто мужское: горы, бурные реки, тайга, мытье золота в уральских ручьях, установка палаток под проливным дождем, котелок рисовой каши с брусникой и обжаренной корейкой… Закопченные, обросшие, в штормовках и тяжелых ботинках мы выходили на привокзальные площади и жалели всех, кто не познал романтику дорог, туманов и далее по списку. Романтичными, на самом деле, были только возвращения. В реальности преобладали тяжелый труд, усталость, преодоление страха и желание быстрее вернуться, чтобы ощутить себя героем. И немного свысока смотреть на тех, кто это время сидел в библиотеках или оттягивался в пьяных компаниях.

Потом началась романтика работы. Ты уже совсем большой, все впереди, растет желание проявить себя. Идешь по коридору, по стенам которого змеятся тяжелые кабели, смотришь на зеленый луч осциллографа и радуешься, что научился задавать вопросы и получать ответы о тайнах микромира. Эти восторги быстро проходят, когда оказывается, что нужно ждать три часа, чтобы поставить точку на графике. Что не обойтись без долгого сидения в библиотеке, без выпаивания сгоревших микросхем в компьютере, без унизительного поиска денег для покупки редких изотопов. Работа осталась интересной, но «идеализация действительности» исчезла.

Пришла новая романтика (как без нее жить!) – новые страны, города, люди. Ты мочил ладони в четырех океанах, смотрел на зеленые холмы Тосканы, ругал дождь на холме Монмартра, грустил на поляне, где убили Лермонтова, любовался подушечкой, сшитой Михаилом Зощенко, чтобы удобнее работать, сидя в кровати. И еще вечерний ресторан, на столе горела свеча, а рядом улыбалась любимая женщина. Все это давало заряд, помогало пережить серые дни, когда на небе тяжелые тучи, а в окна стучит холодный дождь.

Такая романтика уже не требовала тяжелых рюкзаков, дрожи в коленках, когда ползешь по отвесной скале, или бессонных ночей в душных лабораторных комнатах. Комфортно и безопасно. Стертые ноги, боль в пояснице и несвежие овощи в ресторанах быстро забывались. Зато в компьютере росли папки с манящими названиями: Флоренция, Золотое Кольцо, Кавказ, Аризона, Монтана, Питер, Амстердам…

Вроде бы все правильно, жизнь интересная. Возвращаясь, ты идеализируешь тропы в Большом Каньоне, парижские кафе и закат у Дворцового моста над Невой. Перед глазами мелькают картинки одна прекраснее другой. Но почему так неспокойно на душе? Ведь уже не хочется бродить по дорожке с девчонкой и слушать ее рассказы о подругах. И уже устал от гудения трансформаторов и запаха ацетона в лаборатории. Появились сомнения, что двацатикилометровый дневной переход по горной тайге доставит радость. Даже походы на каноэ, когда душу согревает сумка-холодильник с хорошей водкой и любовно приготовленным салатом оливье, начинают казаться чем-то обыденным. Почему так хочется сделать, то, что не сделают другие? Побывать там, где нет толпы туристов с фотокамерами и палками для селфи.

И вдруг понимаешь, что сейчас, когда ты сидишь, прислонившись к мачте, ты сидишь правильно. Это то, чего не хватало. Правильно все – серые волны, тучи, из которых скоро польется дождь, ветер, от которого устаешь и надеваешь теплую шапочку. И еще правильный боцман, стоящий у штага и молча смотрящий на далекие острова.

Ладога – 4 (отрывки из повести)



Первое философское отступление
Однажды юную корреспондентку взяли на корабль, бороздивший северные моря. Он нее ожидали захватывающих репортажей о героическом труде моряков и описания суровой северной красоты. Но у юной корреспондентки были свои представления о журналистике. Так, около острова Вайгач она пожаловалась на холод и порадовалась пришедшим мыслям о Пушкине. Далее в ее репортаже пошли страницы о пушкинском творчестве.

Я не спешу ее ругать. Мысли на море приходят самые разнообразные. Представьте, что вы пробираетесь на нос яхты, садитесь на палубу и начинаете смотреть на голубой простор. Первые минуты – эйфория. Кажется, что попали в сказочную страну, у вас выросли крылья, позволяющие бесшумно парить над волнами. Впереди красиво. Вы поворачиваете голову направо – там тоже красиво. Налево – еще красивее. Если писать штампами, то от восторга захватывает дух, а сердце готово выскочить из груди. Но вот дух освобожден, сердце не выскочило, дыхание ровное, пульс стабильный, с хорошим наполнением.

На красоту нельзя смотреть бесконечно. Даже на женскую. Женщина должна заговорить или хотя бы слушать и кивать. С морем поговорить нельзя. Всегда получается разговор с внутренним голосом. Вы ему про акварель вечерних облаков, а он о Пушкине. И ваш карандаш в недоумении зависает над блокнотом. Хотели написать о просторах, а пишете о женщинах, любивших поэтов. Или вообще ничего не пишете, а погружаетесь в нирвану, когда сознание оторвано от тела, обремененного желаниями и страданиями.

– Писатель, – раздается голос капитана. – Спишь, что ли?
– Накапливаю впечатления.
– Красоту видишь?
– Угу.
– Не грусти, скоро будет five o’clock tea. С бубликами и медом.

Ладога – 2 (отрывки из повести)




Боцмана тоже зовут Володя. Чтобы нас различать, боцмана зовут Боцман, меня – Американский шпион.
– Как зовут твоего куратора? – интересуется боцман. Он работает в МИДе, ему это важно.
– Абрам Семеныч, – разглашаю я военную тайну.
– Ты сразу на две организации работаешь? – изумляется капитан. – Вот она, сила доллара!
Боцман заявляет, что за умеренную плату готов рассказать все секреты. Он отвечает за организацию культурных встреч и выпивок с зарубежными странами.
– Если бы знал, какие тыщи уходят налево!
Тут он замолкает и ждет, когда я назову сумму вознаграждения.
– Абрам Семеныча это не интересует.
Боцман обиженно замолкает и заявляет, что «американский шпион» слишком долго выговаривать и он будет звать меня просто американцем.
– Доложи Абрам Семенычу, что прибыл на место, – подсказывает капитан.
Достаю выключенный телефон, говорю, что к выполнению задания готов, команда тоже готова, а в моей каюте полно долларов.
– Мы будем тебе помогать, – говорит капитан. – Только не забудь поделиться гонораром.
Киваю, и открываю шкафчик за моей головой. Там рюмки, бутылки и бочонок.
– Ром?
– Лучше! Флотская настойка коньяка, водки и целебных трав.
Рядом со шкафчиком темно-зеленая бутылка с мутной жидкостью. Открывая пробку, нюхаю.
– Спирт?
– Адская лечебная смесь. Содержит все известные целебные травы. Ядовита, только для наружного употребления. Тебя полечить?
Неделю назад в Миннесоте меня за ухо укусил клещ. Капитан достает палочку с ватой, мочит ее в бутылке.
– На, лечись! Я отвечаю за здоровье экипажа. Могу сейчас сделать тебе искусственное дыхание и поставить клизму.
Я сразу чувствую себя здоровым и интересуюсь, что за книги на полках.
– Это гости натаскали.
Беру книгу Александра Городницкого. Открываю, вижу автограф.
– Он тоже на Глории плавал?
– Нет, но мы знакомы. До твоего приезда я читал ее боцману вслух.
– Боцман не умеет читать?
– Это я еще не выяснил, но слушать он умеет.
Достаю привезенную бутылку бренди.
– Легкий. Пьется, как песня льется!
Боцман отвинчивает пробку.
– Нюхается легко, – заключает он, – но на работе нельзя.
С недоумением смотрю на капитана.
– Через пять минут отчаливаем, – объясняет он.
– В рынду будем звонить?
– Это обязательно. И по радио скажем, что яхта Глория выходит из акватории.
На причале собрались яхтсмены, чтобы нас проводить. Отвязываем швартовые концы от кнехтов, заводим дизель. Яхтсмены внимательно смотрят за нашими маневрами. Мне сразу вспомнился Гоголь:
– Вишь ты, – сказал один другому, — вон какое колесо! Что ты думаешь, доедет то колесо, если б случилось, в Москву или не доедет?
– Доедет, — отвечал другой.
– А в Казань-то, я думаю, не доедет?
– В Казань не доедет, — отвечал другой.

Капитан ударил в рынду, распугав дремавших чаек, прибавил обороты и мы отчалили. Кроме яхтсменов нас провождали две собаки, разбитые окна умершего целлюлозно-бумажного комбината и густой черный дым из трубы заводика по производству древесно-стружечных плит.

Идет дождь



За окном дождь. Надоедливый, усыпляющий. И мысли сонные, нечеткие...

Лежу на диване, строю планы. Но не подумайте, что эти планы выстраиваются в линейку времени. Я давно перестал заглядывать в будущее и расставлять там верстовые столбы с табличками целей. Кто может управлять будущим? Я не могу. Будущее зависит от телефонных звонков, писем, полной луны за окном, запаха соседской сирени и выбора блюд в китайском ресторане.
Планы с верстовыми столбами у меня в кармане. Вот придет неведомая сила в лице синеглазой музы, стащит с дивана, усадит за компьютер и заставит вытащить один такой столб с очередным планом. Постучу по клавишам и, глядишь, можно поставить его с табличкой «сделано». В кармане станет легче, можно идти дальше.

Теперь в кармане появился столб с названием «Герой нашего времени, 21-й век». План повести готов, герои живые и довольно противные. Они обижают женщин, смеются над первой любовью и неромантично жрут котлеты, запивая их коньяком. Одна радость, что все они больны и скоро освободят место для новых героев, которые уплетают морских гадов, запивают их белым вином, боготворят женщин и дарят им путешествия к теплым морям, чтобы остаться одним и предаться творческому труду во славу этих женщин.

Скорее всего, повесть написана не будет, потому как телефонные звонки, письма, полная луна... впрочем, я об этом написал выше. И ничто не екнет в глубине души, не омрачится усталый организм – ведь столб с повестью спокойно лежит в кармане и терпеливо ждет неведомой силы мироздания.

А перед глазами проплывают картинки из Кисловодска, Пятигорска, Железноводска, Москвы, Питера. Горы с серыми тучами на макушках, смешные водопады горных ручьев, столик, где было написано «Выхожу один я на дорогу...», мучительный выбор у шведского стола в санатории, бутылка воды на столике в купе, арбатские переулки, внутренняя помпезность ХХС, непривычно синяя вода Москва-реки, закат над Петропавловской крепостью, колодец внутри дома на Бармалеевой улице, крошечная кровать Александра Блока за фиолетовой ширмой, беседа с автором стихотворения «Стояли звери около двери...», холодный ветер с Невы...
Столб с подробным описанием путешествия лежит в кармане. Будет ли он поставлен на пути в прошлое? Не знаю. Время быстро летит. Оглянешься назад, а там целая гребенка из таких столбов. Одним больше, одним меньше – кто заметит?

Коротко




Продолжаю любить хорошие ручки. Гелевые – самые обожаемые. Вот только писать разучился. В процессе теперь приходится высовывать язык, вздыхать и вспоминать, как пишутся буквы.
Читал, что «мелкая моторика» полезна для мозга и обмена веществ. Написал две строчки, чувствую, что поумнел и вещества стали усиленно обмениваться.
Collapse )

Ноябрь в Европе – 2015 (Часть 10)



Позади шесть перелетов, паром, поезд.
Уютный вагон «Сапсана», вечернее солнце, прикрытое облаками, графика обнаженных деревьев, отражающихся в спокойной воде озер и медленных рек. В этих краях я родился и вырос. Все до боли знакомо: деревянные дома, покосившиеся заборы, лужи на дорогах, темные ели, березы, тополя, камыши над серебряной водой. Ничего не изменилось. В вагоне двадцать первый век: в руках планшет, работает вай-фай, официанты разносят горячий ужин. А за окном мое детство.

Вечернее метро, усталые лица, объявление, что ВИЧ не передается дружбой, по громкой связи предупреждают, что террористы могут быть рядом. Это тоже двадцать первый век.

Совсем мало времени. Бегом на выставку Серова. Там я хочу быть один. Иначе все смешается.

Толпа у «Девушки с персиками». Да, это шедевр! Будущая мама Нобелевского лауреата спокойно сидит за столом в Абрамцево. А какое замечательное освещение сделали устроители выставки! На экране компьютера картина так не смотрится. Я достаю телефон и украдкой делаю снимок. Меня тут же хватают за руку – фотографировать нельзя. Почему? А потому! Не ищи смысла там, где его нет. Наверху, в филиале Третьяковки снимать можно, а тут нельзя. Без всяких почему. Collapse )