August 2nd, 2017

Ладога – 4 (отрывки из повести)



Первое философское отступление
Однажды юную корреспондентку взяли на корабль, бороздивший северные моря. Он нее ожидали захватывающих репортажей о героическом труде моряков и описания суровой северной красоты. Но у юной корреспондентки были свои представления о журналистике. Так, около острова Вайгач она пожаловалась на холод и порадовалась пришедшим мыслям о Пушкине. Далее в ее репортаже пошли страницы о пушкинском творчестве.

Я не спешу ее ругать. Мысли на море приходят самые разнообразные. Представьте, что вы пробираетесь на нос яхты, садитесь на палубу и начинаете смотреть на голубой простор. Первые минуты – эйфория. Кажется, что попали в сказочную страну, у вас выросли крылья, позволяющие бесшумно парить над волнами. Впереди красиво. Вы поворачиваете голову направо – там тоже красиво. Налево – еще красивее. Если писать штампами, то от восторга захватывает дух, а сердце готово выскочить из груди. Но вот дух освобожден, сердце не выскочило, дыхание ровное, пульс стабильный, с хорошим наполнением.

На красоту нельзя смотреть бесконечно. Даже на женскую. Женщина должна заговорить или хотя бы слушать и кивать. С морем поговорить нельзя. Всегда получается разговор с внутренним голосом. Вы ему про акварель вечерних облаков, а он о Пушкине. И ваш карандаш в недоумении зависает над блокнотом. Хотели написать о просторах, а пишете о женщинах, любивших поэтов. Или вообще ничего не пишете, а погружаетесь в нирвану, когда сознание оторвано от тела, обремененного желаниями и страданиями.

– Писатель, – раздается голос капитана. – Спишь, что ли?
– Накапливаю впечатления.
– Красоту видишь?
– Угу.
– Не грусти, скоро будет five o’clock tea. С бубликами и медом.

Ладога – 5 (отрывки из повести)



Второе философское отступление
Романтика — мечтательное умонастроение, проникнутое идеализацией действительности (из сети).

Школьная романтика представлялась мне вечерней прогулкой по берегу реки с красивой девушкой. Такая романтика быстро прошла, когда приелся восторг первых прикосновений. Нужно было о чем-то разговаривать. Мечты еще не сформировались, книги мы читали разные, учителям перемыли кости в первые пятнадцать минут, и остаток прогулки приходилось слушать сплетни о подругах и их тайных вздыхателях. Если девушка была строгих правил, то на третьей встрече делать было совершенно нечего.

Через несколько лет встречи с девушками стали более интересными, но романтическими их можно было назвать с большой натяжкой. По радио крутили песни о романтике дальних дорог, туманов и бескрайних просторов. Это было уже чисто мужское: горы, бурные реки, тайга, мытье золота в уральских ручьях, установка палаток под проливным дождем, котелок рисовой каши с брусникой и обжаренной корейкой… Закопченные, обросшие, в штормовках и тяжелых ботинках мы выходили на привокзальные площади и жалели всех, кто не познал романтику дорог, туманов и далее по списку. Романтичными, на самом деле, были только возвращения. В реальности преобладали тяжелый труд, усталость, преодоление страха и желание быстрее вернуться, чтобы ощутить себя героем. И немного свысока смотреть на тех, кто это время сидел в библиотеках или оттягивался в пьяных компаниях.

Потом началась романтика работы. Ты уже совсем большой, все впереди, растет желание проявить себя. Идешь по коридору, по стенам которого змеятся тяжелые кабели, смотришь на зеленый луч осциллографа и радуешься, что научился задавать вопросы и получать ответы о тайнах микромира. Эти восторги быстро проходят, когда оказывается, что нужно ждать три часа, чтобы поставить точку на графике. Что не обойтись без долгого сидения в библиотеке, без выпаивания сгоревших микросхем в компьютере, без унизительного поиска денег для покупки редких изотопов. Работа осталась интересной, но «идеализация действительности» исчезла.

Пришла новая романтика (как без нее жить!) – новые страны, города, люди. Ты мочил ладони в четырех океанах, смотрел на зеленые холмы Тосканы, ругал дождь на холме Монмартра, грустил на поляне, где убили Лермонтова, любовался подушечкой, сшитой Михаилом Зощенко, чтобы удобнее работать, сидя в кровати. И еще вечерний ресторан, на столе горела свеча, а рядом улыбалась любимая женщина. Все это давало заряд, помогало пережить серые дни, когда на небе тяжелые тучи, а в окна стучит холодный дождь.

Такая романтика уже не требовала тяжелых рюкзаков, дрожи в коленках, когда ползешь по отвесной скале, или бессонных ночей в душных лабораторных комнатах. Комфортно и безопасно. Стертые ноги, боль в пояснице и несвежие овощи в ресторанах быстро забывались. Зато в компьютере росли папки с манящими названиями: Флоренция, Золотое Кольцо, Кавказ, Аризона, Монтана, Питер, Амстердам…

Вроде бы все правильно, жизнь интересная. Возвращаясь, ты идеализируешь тропы в Большом Каньоне, парижские кафе и закат у Дворцового моста над Невой. Перед глазами мелькают картинки одна прекраснее другой. Но почему так неспокойно на душе? Ведь уже не хочется бродить по дорожке с девчонкой и слушать ее рассказы о подругах. И уже устал от гудения трансформаторов и запаха ацетона в лаборатории. Появились сомнения, что двацатикилометровый дневной переход по горной тайге доставит радость. Даже походы на каноэ, когда душу согревает сумка-холодильник с хорошей водкой и любовно приготовленным салатом оливье, начинают казаться чем-то обыденным. Почему так хочется сделать, то, что не сделают другие? Побывать там, где нет толпы туристов с фотокамерами и палками для селфи.

И вдруг понимаешь, что сейчас, когда ты сидишь, прислонившись к мачте, ты сидишь правильно. Это то, чего не хватало. Правильно все – серые волны, тучи, из которых скоро польется дождь, ветер, от которого устаешь и надеваешь теплую шапочку. И еще правильный боцман, стоящий у штага и молча смотрящий на далекие острова.